Владимир (atrey) wrote,
Владимир
atrey

Categories:

Георгий Федотов."Трагедия интеллигенции" (русской)

И все же именно в Киеве заложено зерно буду­щего трагического раскола в русской культуре. Смысл этого факта до сих пор, кажется, ускользал от внима­ния ее историков. Более того, в нем всегда видели на­ше великое национальное преимущество, залог как раз органичности нашей культуры. Я имею в виду славянскую Библию и славянский литургический язык. В этом наше коренное отличие, в самом исходном пункте, от латинского Запада. На первый взгляд, как будто, славянский язык церкви, облегчая задачу хри­стианизации народа, не дает возникнуть отчужденнойот него греческой (латинской) интеллигенции. Да, но какой ценой? Ценой отрыва от классиче­ской традиции. Великолепный Киев XIII ве­ков, восхищавший иноземцев своим блеском и нас изумляющий останками былой красоты, — Киев соз­давался на византийской почве. Это, в конце концов, греческая окраина. Но за расцветом религиозной и материальной культуры нельзя проглядеть основного ущерба: научная, философская, литературная тради­ция Греции отсутствует. Переводы, наводнившие древне-русскую письменность, конечно, произвели от­бор самонужнейшего, практически ценного: пропове­ди, жития святых, аскетика. Даже богословская мысль древней церкви осталась почти чуждой Руси. Что же говорить о Греции языческой? На Западе, в самые темные века его (VIVIII), монах читал Вергилия, что­бы найти ключ к священному языку церкви, читал римских историков, чтобы на них выработать свой стиль. Стоило лишь овладеть этим чудесным ключом — латынью — чтобы им отворились все двери. В бро­жении языческих и христианских элементов склады­валась могучая средневековая культура — задолго до Возрождения.
  И мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христиан­ской мыслью к самым истокам эллинского духа и по­лучить, как дар («а прочее приложится»), научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги, открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной. В грязном и бед­ном Париже XII века гремели битвы схоластиков, рож­дался университет, — в «Золотом» Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, — ничего, кроме подвига печерских иноков, слагавших летописи и патерики. Правда, такой летописи не знал Запад, да, мо­жет быть, и таких патериков тоже.

Когда думаешь о необозримых последствиях это­го первого факта нашей истории, поражаешься, как много он уясняет в ней. Если правда, что русский на­род глубже принял в себя и вернее сохранил образ Христа, чем всякий другой народ (а от этой веры трудно отрешиться и в наши дни), то, конечно, этим он прежде всего обязан славянскому Евангелию. И ес­ли правда, что русский язык, гениальный язык, обла­дающий неисчерпаемыми художественными возмож­ностями, то это ведь тоже потому, что на нем, и только на нем, говорил и молился русский народ, не сбиваясь на чужую речь, и в нем самом, в языке этом (распавшемся на единый церковно-славянский и на многие народно-русские говоры) находя огромные лексические богатства для выражения всех оттенков стиля («высокого», «среднего» и «подлого»).

Все это так. Но этот великолепный язык до XVIII века не был орудием научной мысли. Понятно, что он должен был рано или поздно оказаться затоплен­ным варваризмами. И по сию пору наш научный, осо­бенно философский язык, несмотря на обилие ино­странных терминов, лишен некоторых основных слов, без которых невозможно отвлеченное мышление. Раз­ными «значимостями» и «воззрениями» — мы распла­чиваемся за Пушкина и Толстого. А за ограниченность древней Руси — глубоким расколом Петербургской России. И это возвращает нас к теме об интеллиген­ции.



Монах и книжник древней Руси был очень близок к народу, — но, пожалуй, чересчур близок. Между ними не образовалось того напряжения, которое да­ется расстоянием и которое одно только способно вы­зывать движение культуры. Снисхождению учителя должна отвечать энергия восхождения — ученика. Идеал культуры должен быть высок, труден, чтобы разбудить и напрячь все духовные силы. Это как дви­жение жидкости по трубам: его напор зависит от разницы уровней. Только тогда достигается непрерывное восхождение, накопление ценностей, когда, по слову Данте: Tutti tirati son e tutti tiranu, —«все влекутся и все влекут».

Русская интеллигенция конца XIX века столь же мало понимала это, как книжники и просветители древней Руси. И как в начале русской письменности, так и в наши дни русская научная мысль питается преимущественно переводами, упрощенными компиляциями, популярной брошюрой. Тысячелетний умст­венный сон не прошел даром. Отрекшись от класси­ческой традиции, мы не могли выработать своей, и на исходе веков — в крайней нужде и по старой лено­сти — должны были хватать, красть (compilare), где и что попало, обкрадывать уже нищающую Европу, отрекаясь от всего заветного, в отчаянии перед соб­ственной бедностью. Не хотели читать по-гречески, — выучились по-немецки, вместо Платона и Эсхила набросились на Каутских и Липпертов. От киевских предков, которые, если верить М. Д. Приселкову, все воевали с греческим засильем, мы сохранили нена­висть к древним языкам, и, лишив себя плодов гума­низма, питаемся теперь его « вершками », засыхающей ботвой.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments